Лит-салон. Библиотека классики клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИТ-САЛОН

Список авторов

Фольклор

Комментарии

Книга отзывов

Контакты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

ЛИИМиздат

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Клюшников Иван Петрович

Любовная сказка

I II III IV V VI VII VIII IX X

Продолжение истории незнакомки

— Однажды я возвращалась домой из Гостиного Двора, куда меня посылали за покупками. Когда я вышла из дома, погода была прекрасная: ни одного облачка не было видно на небе; но потом бог знает откуда набежали тучи, и не успела я дойти до Исакиевского моста (мы жили в Четвертой Линии), как пошел ужасный дождь; я была одета очень легко, на ногах у меня были прюнелевые ботинки…

— Но скажите, пожалуйста, как вас отпустили одну?

— С тех пор, как я отказала старику, меня перестали и лелеять. Обо мне никто не заботился; если я уходила куда-нибудь, никто не спрашивал, куда и зачем я иду.

— Я понимаю их тактику… ваши мнимые благодетели были низкие люди!

— Бог им судья… но слушайте дальше. При переходе через Большой проспект я встретила молодого человека, черноволосого, с усами, в пальто. Увидев меня, он остановился. Я переходила с большой осторожностью, придерживая свой марселиновый капот, который ужасно боялась загрязнить, и выказав таким образом свою ногу. Молодой человек взглянул на мои мокрые ботинки и в каком-то насильном порыве воскликнул: «В такую грязь без галош! Как это можно!» В голосе его было слышно непритворное участие. Я сначала покраснела и невольно улыбнулась, но потом опомнилась тотчас, нахмурила брови, боясь, чтоб молодой человек не истолковал себе дурно этой улыбки и не счел себя вправе завести со мной разговор. Но, видно, все-таки моя физиономия приняла не такое строгое выражение, чтоб могла уничтожить со стороны незнакомца всякое покушение преследовать меня, или я ему так понравилась, что он не в состоянии был отстать от меня, не узнав сначала, где я живу,— как бы то ни было, но только, повернув в улицу, я услышала за собой мужские шаги и не переставала слышать их вплоть до самого дома. Заговорить со мной, однако ж, незнакомец не решался. По возвращении домой я переоделась и села к окну. Мне казалось, что он непременно будет ходить мимо взад и вперед. В самом деле, он прошелся несколько раз, так что я принуждена была отойти от окна. С этого времени он постоянно, каждый день, гулял мимо наших окон и, наконец, решился написать мне письмо, которое передал через дворника моей горничной. Письмо было написано горячо, искренно. Как я ни была неопытна в делах подобного рода, однако ж понимала, что притворство и лицемерие не могут так выражаться. На первое письмо его я не отвечала….

В эту минуту слушатель незнакомки улыбнулся.

— Что вы смеетесь?— спросила она.

— Я? Ничего… так… я тоже припомнил одну историю.

— Которая была с вами?

— Да… и в которой большую роль играют записки… Искренности их не всегда можно верить…

— Дайте мне слово рассказать потом эту историю.

— Пожалуй. Но продолжайте свою; мы на самом интересном месте.

— Да… так я говорю, что первая записка его осталась без ответа. Мне хотелось немножко помучить моего влюбленного, по свойственному всем женщинам кокетству. Наконец, третья записка дышала таким глубоким отчаянием, что я решительно не могла больше молчать. У меня очень доброе сердце, и мне больно, когда за меня кто-нибудь страдает…

— Если б все женщины поступали так!— заметил молодой человек, стараясь скрыть улыбку, слегка подернувшую его губы.

— Есть женщины до того жестокие и надменные, что они не удостоивают взором человека, умирающего от любви к ним, хотя и знают его страдания… я не принадлежу к ним; если я не могу разделять любовь человека, то найду в своем сердце хоть какое-нибудь утешительное слово для него. Иногда одно слово, сказанное любимой женщиной, одно простое слово дружбы может если не исцелить совершенно, то по крайней мере сильно облегчить страдание, но это все в скобках — я продолжаю рассказ.

В третьем письме у меня просили свидания. «Видеть вас, говорить с вами — вот единственное счастье, которого я добиваюсь»,— писали мне.

— Ну, да. Это обыкновенно так пишут.

— Может быть, но только все-таки я утверждаю, что в письме было много искренности.

— Вы хотите оправдаться в том, что решились на свидание. К чему это? Вы поступили как девушка с сердцем…

— Скажите, как девушка, у которой сердце берет верх над головой.

— Верьте мне, что это свойство превосходное… Что касается до меня лично, то всякая женщина, поступающая иначе, не возбуждает во мне симпатии. Терпеть не могу женщин без энтузиазма, без увлечения, у которых сердце здесь (он показал на голову). Ведь вы любили его?

— И да и нет. Я сама не могла дать себе отчета… Все это было для меня так ново. Как бы то ни было, но я согласилась на свидание и обещалась на другой день, в сумерки, прийти в Александровский парк, к условленному месту. Нужно вам сказать, что в это время притеснения моих благодетелей дошли до последней крайности: меня бранили с утра до вечера, на каждом шагу извлекали средства, чтоб нанесть мне оскорбления, чтоб намекнуть мне, что я в доме лишняя, что я не стою, чтоб меня кормили даром. Я плакала по целым часам, уходя в свою однооконную каморку. Судите же, как отрадно мне было встретить человека, говорившего мне совершенно противное, уверявшего меня, что я достойна любви, что все окружающие не умеют меня ценить…

— Вот вы и опять оправдываетесь…

— Нет… я только рассказываю дело как оно было. Итак, я пошла на свидание. Этого свидания я никогда не забуду. Как билось, как замирало мое сердце! Голова моя кружилась, ноги подкашивались, мне казалось, что я не дойду до назначенного места… Наконец он встретил меня и подал руку. Мы долго гуляли. Он говорил много, говорил увлекательно, с жаром. Он расспрашивал меня о моем житье-бытье — и я рассказала ему все с ребяческой откровенностью. Выслушав внимательно, он стал уговаривать меня, чтоб я оставила своих родственников, чтоб переехала от них на другую квартиру, предлагал мне свои услуги. Он сказал, что готов пожертвовать для меня всем, чем может, если я согласна принадлежать ему, что у него есть процесс, который он надеется выиграть, и тогда непременно женится на мне, но с родней моей никакого дела иметь не хочет. Я слушала его с любопытством, верила всему, что он говорил, но согласиться на его предложение не чувствовала в себе довольно решимости. Мне было как-то страшно, и притом я как-то все считала неблагодарностью бросить моих родственников, не сказав им ни слова. Это свидание кончилось ничем, так же как и второе, последовавшее за первым через несколько дней. Наконец, свидания наши становились все чаще и чаще. В те дни, когда мы не виделись, он писал ко мне, и все письма его клонились к тому, чтоб уговорить меня на побег. Он истощал весь запас своей логики и своего красноречия, чтоб убедить меня, что я ничем не одолжена моим благодетелям, что покинуть их не будет ни грешно, ни стыдно и что их притеснения уже давным-давно избавили меня от обязанности им повиноваться. Мне в первый раз приходилось слушать такие речи — и они вскружили мне голову. После многих просьб и увещаний я, наконец, согласилась бежать из дома. Однажды ночью я завязала в маленький узелок несколько необходимых вещей и, когда все спали, вышла на улицу. Дворник посмотрел на меня с некоторым удивлением, но целковый, сунутый ему в руку, тотчас рассеял это удивление, и калитка родного жилища навсегда захлопнулась за мной. Я была свободна — я думала так, по крайней мере… Вы увидите после, что свобода эта была только мнимая и что другие цепи, не менее тягостные, готовила мне судьба.

Я не назову вам того, кто вызвался быть моим покровителем: вам нет нужды знать его имя. Но вы видели…

— Как… этот господин с черными усами, преследовавший нас?..

— Это он. Я нашла готовую, изящно убранную, хотя и не большую квартиру. Все было к моим услугам, чего бы я ни пожелала. Исполнять каждую прихоть мою считали святою обязанностью. Меня окружили заботами, ласками; я написала к домашним моим письмо, в котором говорила, что не могла оставаться у них долее, что я решилась следовать за тем, кого избрало мое сердце, что я прошу у них прощения…

— В том, что они довели вас до побега?.. Потому что обходись они с вами иначе, вы бы еще долго колебались, не так ли?

— Может быть, смотря по тому, до какой степени дошла бы моя любовь. Я чувствовала, что начинала любить сильно… Они отвечали мне бранью: упрекали, обвиняли в черной неблагодарности, которою я будто бы заплатила за их добро. Я показала этот ответ ему, он с негодованием разорвал его и сказал, что никогда нога моя не будет в их доме. Некоторое время я чувствовала себя счастливою, видела, что меня любили, и привязалась сама. Обращение его со мной так резко противоречило обращению моих родственников, он был со мной так нежен, предупредителен, заботился о моем образовании, нанял мне учительницу музыки, читал мне вслух разные книги и толковал мне то, чего я не понимала в них. Он добрый, хороший человек, думала, он один любит меня, понимает. Я буду ему век благодарна и никогда не расстанусь с ним. Я привязывалась к нему все более и более, пока не узнала короче, что это был за характер…

Незнакомка замолчала на минуту и потупилась. Лицо ее приняло грустное выражение. Молодой человек посмотрел на нее с участием. Отпив еще несколько вина, она продолжала:

— Мне и теперь еще жаль его… он сам страдает от своих недостатков, потому что сознает их, но не в силах от них отрешиться. Если б только сегодня он подошел ко мне, заговорил со мной… я не ручаюсь за себя… я бы, может быть, снова сошлась, помирилась с ним, а этого не должно быть и для его и для моего счастья…

Тщеславие губит этого человека. Оно главный двигатель всех его поступков. Скоро я увидела, что если в отношениях его ко мне любовь и играла роль, то все-таки несравненно меньшую, нежели тщеславие. Он заботился о моем костюме, о моей прическе более для того, чтоб знакомые его, увидев меня, идущую с ним по улице или сидящую с ним рядом в театре, позавидовали ему. Помню, что когда на одной вечеринке, одевшись менее роскошно чем другие, я не произвела того эффекта, которого он желал, он рассердился на меня не в шутку. Конечно, он не высказал мне причины своей внезапной холодности со мной, но я тотчас поняла, в чем дело. Он во весь этот вечер не обращал на меня почти никакого внимания и танцевал с другими женщинами, царицами бала. Ему непременно нужно было, чтоб обо мне говорили, иначе он разлюбил бы меня. Он никогда бы не в состоянии был привязаться к женщине, которая бы полюбила его тайно от света. Гласность для него важнее всего. Если б свет не догадывался, что такая-то женщина его любит, он сам бы разболтал это, конечно, приличным образом, полунамеками, но тем не менее разболтал бы… Вот какой это человек. Прибавьте происходящее от того же источника желание выказать при людях могущество своего влияния над женщиной, подеспотировать над ней… Наконец, тщеславие же породило в нем ревность.

— А! ревность вы приписываете тщеславию? По-моему, она происходит от других причин… У меня, например, мало тщеславия, но я очень ревнив.

— Значит, вы не любили истинно. Где настоящая любовь, там ревность едва ли возможна… Если вы любите женщину, то и уважаете ее, если уважаете, то имеете к ней доверие… Нет, как ни стараются облагородить, оправдать это чувство,— оно все-таки остается гадким чувством, унижающим человеческое достоинство. Впрочем, мнения свободны; какое бы это ни было чувство, но у того лица, про которое я вам рассказываю, оно происходило чисто от тщеславия. Ревность его была просто боязнь прослыть смешным между своими знакомыми. Как? человеку, который только о том и заботится, о том и хлопочет, чтобы все ему удивлялись, этому человеку быть обманутым, сделаться игрушкой женщины, посмешищем света! Если б мужчина, которому наставили рога, не был смешон в мнении общества, если б оно смотрело на него — не говорю с участием, но, по крайней мере, равнодушно, как оно смотрит на женщину, обманутую мужем, то, поверьте мне, ревность или исчезла бы у многих, или сделалась бы гораздо слабее. Конечно, человек истинно любящий не может не страдать, если замечает, что любовь его не разделяют, но он не станет отыскивать во всяком самом ничтожном обстоятельстве повода к ревности, не будет немилосердно преследовать каждый шаг женщины. Это мелкое тиранство, только берущее маску любви, а в самом-то деле имеющее источником одно тщеславие, одно ложное самолюбие… Ко всему, что я вам сказала, присоединялось и еще обстоятельство, увеличивавшее наши неприятности. Я упомянула вам о процессе, который он имел с одним своим дальним родственником за наследство, доставшееся им обоим. В ожидании этого наследства он тратился совершенно бесполезно, делал долги, жил вовсе не по средствам, все для того, чтоб не отстать в кружку своем от других, чтоб поддержать свое достоинство в обществе богатой и знатной молодежи, куда судьба случайно втолкнула его. Несколько раз я упрекала его за дорогие подарки, которые он мне делал и которые не доставляли мне ни пользы, ни удовольствия. Бывало, он брал для меня в долг богатое трюмо, роскошную люстру или какую-нибудь дорогую, редкую материю на оконные гардины. К чему все это? Такие вещи могли только удовлетворять тщеславию! Между тем кредиторы с утра до ночи осаждали переднюю, не давая покоя. Однажды я намекнула ему, что желала бы взяться за какую-нибудь работу, которая могла бы принести нам небольшие деньги. Нужно было видеть, с каким негодованием он отвечал мне на это предложение… Чтоб я работала для денег! В самом деле, это ужасно, ибо потом, расставшись с ним, я могла сказать, что принуждена была работать (а если я способна сочинять, то могла даже прибавить, что он заставлял меня, тиранизировал), что мы во всем нуждались, тогда как другие думают, что мы живем в избытке… Но я вас утомляю этими подробностями. Дело в том, что у меня, наконец, не стало терпения. Каждый день между нами происходили ссоры, или от его ревности, или от моих упреков в безрассудстве и нерасчетливости. У меня характер довольно живой и вспыльчивый. Я люблю высказывать то, что думаю.

Не раз говорила я ему горькие истины, ему досадно было их слушать, он сердился, что я разгадала его нрав, что от меня не скрылись все тайные пружины его действий. Присутствие мое стало колоть ему глаза; он не мог при мне маскироваться, от этого — стал значительно холоднее со мной… сделался мрачен и раздражителен. Порою, однако ж, прежняя нежность его возвращалась, он исповедовал передо мной свои недостатки, и слова его дышали раскаянием. Он просил у меня прощения, целовал мои руки. Это случалось по большей части в те минуты, когда что-нибудь огорчало его… Однажды он даже заплакал, и мне стало невыразимо жаль его. Мысль разойтись с ним, уже являвшаяся мне несколько раз, в эту минуту была так далека от меня… Мне так не хотелось покинуть его… Но это раскаяние было только мгновенное… На другой день повторялись опять те же сцены… А процесс между тем все тянулся, ресурсов не предвиделось ниоткуда, работать он по-прежнему не позволял мне, тогда как я видела ясно, что стесняю его, что он немилосердно тратит на меня все, что ни получит. Наконец, я решилась положить этому предел и расстаться с ним. На добровольный разрыв он не согласился бы, да, признаюсь, я и не решилась бы высказать ему этого… Я чувствовала, что с обеих сторон будут слезы, а где замешаются слезы, там никогда не выйдет того, что нужно. Следовало принять меры решительные, одним ударом покончить все и покориться судьбе.

— Вы не сказали мне, однако ж,— возразил молодой человек,— на какой степени находилась в это время ваша любовь к нему? Вероятно, эти беспрестанные домашние неприятности не могли не иметь на нее влияния.

— Конечно. Любовь моя к этому человеку была уже не так сильна, как прежде, в первые месяцы нашего знакомства. Она значительно охладела посреди мелочных ссор и огорчений разного рода, но мне все-таки было несказанно тяжело расставаться с ним… и накануне того дня, как я ушла от него…

— Вы ушли от него?

— Да! И этот второй побег мой стоил мне в тысячу раз больше тревоги и горя, нежели первый… Так я говорю, что накануне этого дня я ни на минуту не осушала глаз. Он удивился необыкновенной красноте их. Я выдумывала все возможные истории, чтоб успокоить его на этот счет, но он не переставал допытываться, какая была причина слез моих. Насилу уверила я его, что не обстоятельства наши заставили меня так плакать, а воспоминания о моем прошедшем, о матери, о детстве. Он тут же поклялся мне, что едва выиграет процесс, как назовет меня женой своей. Я притворилась, что вполне удовлетворяюсь этим обещанием, и крепко поцаловала его… Поцалуй этот был последним…

Выйти за него замуж теперь я не согласилась бы ни за что в мире. Я знаю, что у него не достало бы довольно характера признать этот брак перед светом, хотя бы достало довольно тщеславия жениться на мне: ведь этот поступок назвали бы благородным, ему бы стали удивляться… Но потом? Вся жизнь этого человека прошла бы потом в раскаянии, в бесконечной борьбе с самим собой. Да и для меня было бы слишком тягостно — я чувствовала это — связать себя неразрывными узами с подобным характером. Итак, я бежала…

— Куда же?

— Ко мне ходила одна магазинщица, шившая мне платья. У ней, как обыкновенно у женщин этого рода, было множество знакомых. Не знаю, за что она сильно меня полюбила — за то ли, что я без капризов примеривала ее платья, или что постоянно держалась ее одной, но только это было так. К ней-то обратилась я с просьбой сыскать мне какое-нибудь место, спокойное и с скромным жалованьем, компаньонки или чего-нибудь в этом роде. Не прошло недели, как место было найдено; одна добрая старушка взяла меня в экономки; мы иногда проводим с ней целые вечера вдвоем: я читаю ей вслух романы, до которых она страшная охотница, играю ей на фортепьянах старинные вальсы, под звуки которых она сладко дремлет, вспоминая о своем прошлом, о своей молодости… или, наконец, помогаю ей раскладывать гран-пасьянс.

— Помилуйте! Да это все занятия, свойственные перезрелым девам, и вы, с вашей красотой…

— Бог с ней, с красотой! Видно, она не ведет к счастью в этом свете… Старушка так привязалась ко мне, что ни за что не отпустит меня от себя, разве только когда найдется жених, как она сама выражается. Но так как к нам никто почти не ездит из мужчин, кроме одного старика да отставного гарнизонного подпоручика Хохолкова (обыкновенные партнеры в вист), то это довольно трудно. Маленький внучек ее, Коля, тоже не отходит от меня… О, если б вы знали, что это за милый ребенок! Он так хорош, что, когда я вожу его гулять, все прохожие останавливаются…

— Напрасно вы принимаете это на его счет…

— Перестаньте… Я уж просила вас, чтоб вы не говорили мне комплиментов: знаете ли, что это очень обидно? Это доказывает, что вы считаете женщину недостойною лучшего разговора. Но не в том дело. Коля действительно чудный мальчик, только на картинах можно встретить такую головку: вообразите, у него белокурые волосы и черные ресницы… Так вот, я и довольна покамест своей участью. Может быть, эта жизнь надоест мне, не знаю, но во всяком случае я не променяю ее на существование неверное…

— Ну, а он?

— Он до сих пор не знает, где я. Я оставила ему письмо, в котором объяснила причину своего побега, говорила, что нашелся человек, который женится на мне, что это солидный человек, которого я покамест уважаю, а впоследствии надеюсь полюбить… что я ушла для его же добра… что, рано или поздно, я надоела бы ему. Не помню хорошенько этого письма, оно было написано в чаду, в опьянении. Я старалась, чтоб оно вышло как можно холоднее, чтоб он видел, что это пишет женщина, которой увлечение сердца уже не мешает рассуждать. Не знаю, удалось ли мне все это… Сомневаюсь что-то, потому что я все-таки любила еще, когда писала это письмо…

— Но зачем же вы сказали, что выходите замуж?

— Затем, чтоб он не отыскивал, не преследовал меня. Если б он узнал правду, он нашел бы меня всюду; он не пощадил бы денег, чтоб узнать мою квартиру, и под каким-нибудь предлогом явился бы к старушке… Под эгидой мнимого мужа я могу быть спокойна.

— Сегодня вы в первый раз встречаетесь с ним?

— Да, старушка дала мне поручение; я шла мимо Пассажа и зашла в него из любопытства. Я никогда не видала его при газовом освещении. Вдруг я различила его в толпе…

— И сочли за нужное взять напрокат мужа?

— Да, вы хорошо сыграли роль свою, благодарю вас.

Она подала ему руку и прибавила:

— Если б он заговорил со мной, бог знает чем бы кончилось наше свидание: может быть, я призналась бы ему, что я не замужем, может быть, мы опять сошлись бы…

— А что процесс его?

— Он его выиграл, и это еще причина, почему я так опасалась, чтоб он не подошел ко мне: если б каким-нибудь образом мы опять сблизились, это могло бы иметь вид корыстолюбия с моей стороны.

— Понимаю вполне вашу щекотливость…

— Итак, вот вам моя история. Я рассказала ее, во-первых, потому, что вы требовали этого, и я не в праве была отказать вам. Услуга за услугу. Во-вторых, потому, что вовсе не мастерица изобретать истории, и, наконец, в-третьих, потому, что мы никогда не увидимся, следовательно, рассказ мой остается без последствий…

— Почему же никогда?

— Старушка моя едет на четыре месяца в деревню, и я с ней…

— Не-уже-ли? Так эта встреча наша будет последняя?..

— Может быть, судьба когда-нибудь и столкнет нас опять. Но прежде, чем мы расстанемся, вы мне должны также рассказать историю… по поводу записок… помните, отчего вы засмеялись?

— Извините, я замечаю, что ваши воспоминания навели на вас грусть. Пускай мой рассказ развлечет вас…

— Я слушаю.

— Замечу вам мимоходом, что мой анекдот имеет некоторую связь с нашей встречей…

— А-га! Тем более мне любопытно слышать его.

I II III IV V VI VII VIII IX X

На страницу автора

К списку «К»

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И, Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш, Щ Э Ю, Я

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.