Лит-салон. Библиотека классики клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИТ-САЛОН

Список авторов

Фольклор

Комментарии

Книга отзывов

Контакты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

ЛИИМиздат

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Клюшников Иван Петрович

Любовная сказка

I II III IV V VI VII VIII IX X

Похождения молодого человека

— Я буду с вами так же откровенен, как были вы со мной. Сначала экспозировка лиц в романе. Имя мое Егор, фамилия Шолмин. Я принадлежу к разряду тех людей, которых обыкновенно называют пустыми. Это доказывается тем, что с тех пор, как я вступил в свет, не могу напасть на свое призвание, из чего и заключаю, что у меня нет никакого призвания. Куда я ни бросался, во всем имел несчастье оказаться совершенной посредственностью. Наука мне не далась, потому что схватился я за нее слишком поздно, когда уже довольно трудно ею заниматься, или потому, что мозг мой не совсем годен для этого предмета… не знаю хорошенько. К искусствам я также не оказывал с детства особенных способностей, хотя люблю их все как дилетант; слушаю музыку, удивляюсь картинам и статуям, слежу за литературой… Две черты особенно преобладают в моем характере: я человек очень добрый (что могут засвидетельствовать все, имеющие честь пользоваться моим знакомством) и до крайности влюбчивый. Об этом последнем обстоятельстве, как наиболее относящемся к моему рассказу, я и намерен несколько распространиться (помните, что я рассказываю вам не биографию свою, а только эпизод из нее). Было время, когда я считал долгом питать беспредельную и платоническую страсть ко всем женщинам вообще, единственно потому, что они другого пола, нежели я (эта любовь относится к ранней эпохе моей юности). Светские женщины и актрисы заставляли меня страдать в особенности. Наконец этот забавный период миновал. Мне наскучило идиотски млеть, сидя в партере всех трех театров, наскучило созерцать с разинутым ртом блестящие экипажи, быстро проносившиеся мимо меня и закидывавшие меня с ног до головы грязью. Мне захотелось тоже успеха… Но как женщины, принадлежащие к двум вышесказанным разрядам, были для меня совершенно недоступны, то я решился броситься в другую сферу… удачи (фр.) сыпались на меня градом, но вместе с ними расплодилось и число моих кредиторов. Частые посещения сих последних до такой степени вооружили меня против моего прошедшего, что я решился радикально изменить свое существование — решился доказать себе, что я человек с характером (в чем я постоянно сомневался). Вследствие этого я прописал себе полнейшую умеренность и поселился совершенным анахоретом — в Графском переулке. Там дни мои — как говорилось некогда в русских романах — текли на лоне тишины и счастья, тем более, что кредиторы не подозревали о месте моего пребывания… По утрам я пил кофе и ходил в департамент, по вечерам пил чай и читал Овидия Назона, которого «Превращениями» оставался весьма доволен. Но всего более радовало меня мое собственное превращение, оно наводило меня на разные глубокомысленные размышления… и между прочим на то, что мне должно жениться. Поддержав таким блистательным образом в своих собственных глазах репутацию человека с характером, я вывел заключение, что я чрезвычайно способен к семейной жизни. И с этого дня я положил себе целью отыскивать женщину, достойную любви и которая бы подала мне руку на долгий путь жизни… Идеальные образы начали преследовать меня день и ночь: я бредил бескорыстной привязанностью, семейным счастием, и, несмотря на скептические уверения одного моего приятеля, говорившего, что бескорыстная привязанность похожа на привидения, о которых все толкуют, но которые никто не видал, я не мог оторваться от своей любимой идеи… Она сроднилась со мной, срослась, и я с каждым днем все более и более убеждался, что судьба создала меня быть примерным мужем, примерным отцом семейства. Вот мое призвание, думал я,— вот оно! И, как Коломб, стремился я вперед и вперед, отыскивая неведомую, таинственную женщину. «Где-то живет она? — говорил я себе порой.— В каком уголку скрывается это нежное любящее создание, которому суждено сделаться подругой всей моей жизни?..» Извините, я замечтался… Как быть! воспоминания! Это благоухание сердца… А время, между тем, шло да шло, и незнакомка все не являлась. Вы не поверите, с какой ужасной грустью останавливался я перед окнами модных магазинов смотря на выставленные в них чепчики, шляпы и наколки… «Ведь вот, как подумаешь! — произносил я, вздыхая.— Есть же на свете счастливцы, имеющие, кому дарить такие вещицы… Господи, боже мой! чего бы не отдал я, чтоб у меня была теперь под рукой русая головка, которой… (тут молодой человек украдкой взглянул на волосы незнакомки и, удостоверившись, что они были темно-русые, продолжал) …которой бы я мог подарить вот хоть эту черную тюлевую наколку с голубыми лентами!» И сердце мое страдало, оно было полно любви, которая просилась на волю, била из него горячим ключом, но которой не на кого было устремиться… И сколько священного огня растрачено было в пустыне, сколько страстных, благородных порывов пропало даром!..

Итак, я начинал приходить в отчаяние, как однажды…

— А! вот наконец и роман… Но позвольте прежде сделать вам вопрос, отчего вы не посещали вечеров-балов?

— На это есть много причин. Во-первых, приехав из провинции (где я кончил курс), я не имел никаких знакомств, никаких связей и почти два года прожил в холостом кружку товарищей, предаваясь не совсем эстетической жизни; в этом-то кружку я отвык от так называемого порядочного общества, и когда однажды попал в него, то оказался так глуп и неловок, что совершенно сконфузился и решился не возвращаться туда…

— Зачем же? Привыкнуть не трудно…

— Нет, для меня очень трудно… Впрочем, потом (в тот период, как я предавался чтению Овидия) меня затащили еще раз на вечеринку среднего круга; я вел себя лучше… но, увы! барыни с их бесконечными толками о семи в червях, барышни, так и глядящие невестами, навели на меня такой страшный сплин, какого не испытал ни один рыжий лорд в самые туманные лондонские дни… Я дезертировал опять из порядочного общества, бросил дам… и, как уже сказал вам, стал искать женщину.

— Вы остановились на том, что сыскали ее.

— Слушайте. Однажды утром, не помню в какой-то день, когда не нужно было идти в департамент и когда я нерасположен был читать Овидия, отправился я к одному знакомому в Разъезжую улицу. Он жил в четвертом этаже, лестница была довольно крута, и я остановился отдохнуть на площадке. Не прошло минуты, как стукнула дверь подъезда и передо мной очутилась прехорошенькая девочка лет 16, никак не больше. В руках у нее был огромный портфель, из чего я заключил, что она пришла в пансион. Эта догадка казалась тем справедливее, что сзади девочки, по ступеням лестницы, медленно тащилась старуха, по всем признакам — нянька. Девочка была очень мила. Остановясь у двери, прямо против меня, она позвонила. Пока ей не отворяли, она обернула ко мне свое детское, наивное личико. Не знаю почему, я в этот день находился в каком-то глупо-веселом расположении духа, и мне ужасно хотелось сошкольничать, отпустить девочке какую-нибудь пошлую фразу… Я тотчас же исполнил свое желание и воскликнул: «Желаю вам хорошо учиться!» Глупее этого нельзя было ничего придумать. Слова эти я произнес таким наглым, насмешливым тоном, что мне самому стало досадно на себя… Досада моя возросла еще более, когда девочка, покраснев до зрачков, бросила на меня один из тех взоров, которые описать нет возможности. В нем было столько презрения, столько гордости, вовсе не гармонировавших с этим кротким личиком, что я со всех ног бросился наверх к своему приятелю. Между тем девочку впустили, и серенькая шляпка скрылась у меня из глаз.

Я пробыл у своего приятеля несколько минут и был до невероятности рассеян, чему он немало дивился. Я не говорил почти ни слова и не отвечал на вопросы, которые мне делали. Выходя, я узнал от дворника, что девочка была дочь театрального музыканта и что она очень часто ходила к тетке учить ее маленьких музыке. Стало быть, я ошибся: она вовсе не пансионерка, и в портфеле у ней, вероятно, находились ноты. Я чувствовал, что жестоко обидел ее, потому что помнил, как мне самому бывало досадно, когда меня называли мальчишкой. Я хотел во что бы то ни стало загладить свою вину, попросить у девочки извинения, но как это сделать? подкараулить ее на улице и заговорить с ней?.. Это могло еще более оскорбить ее. Проникнуть к ней в дом я не видел способов. Приятель мой не был с ними знаком. Наконец я решился волочиться, преследовать. Целые три дня маленькая музыкантша не выходила у меня из головы: мне почему-то казалось, что она-то и есть та женщина, которую я искал. В лице ее было так много ясности, так много целомудренной грации… Каждое утро и каждый вечер бродил я мимо квартиры моей красавицы и никак не мог увидеть ее. Окна ее комнаты выходили на двор. Я начинал приходить в отчаяние… Для большего успеха своего дела я постоянно измерял тротуары Разъезжей улицы. Наконец мое долгое томление получило награду: я встретил свою девочку; она узнала меня и потупила глазки. Тем и кончилась, однако же, эта встреча. Через день повторилось то же, на третий раз я решился заговорить с ней: для этого я заучил наизусть несколько фраз, но при встрече с ней позабыл их, сробел… и дело опять не подвинулось ни на шаг. В четвертый раз я до того сконфузился, что даже не осмелился взглянуть на нее и, неизвестно для каких причин, устремил пристальный взгляд на шедшую подле нее старуху… Из этого обстоятельства я заключил, что положительно влюблен и что она-то именно и есть будущая подруга моей жизни. Нужно было принять решительные меры.

Я подкупил кухарку и вручил ей записку, страстную, нежную, в которой просил прощения за свою дерзость, говорил, что я уже довольно наказан за нее тем страданием, которое испытываю, и умолял положить ему предел, удостоив меня знакомством. Она мне не отвечала, так же как и вы: все женщины поступают одинаково. Напрасно ждал я ответа, напрасно стоял у ворот и думал, что вот придет старуха Варвара и порадует меня, горемычного. Нет как нет! Она только сообщала мне, когда ее барышня собирается со двора и куда она собирается. Я преследовал ее всюду, но заговорить не смел. Возвращаясь домой, усталый, изнуренный, я бросался на диван, выкуривал трубку за трубкой, изощрял ум свой в различных изобретениях, которые были одно глупее другого. Несколько раз принимался я за Овидия, но «Превращения» решительно не шли мне на ум; я даже значительно похудел, потому что стал есть несравненно менее прежнего… Хоть мы и смеемся в романах над влюбленными, которые морят себя голодом, но, право, это очень естественно: я на собственном опыте видел, как любовь отнимает аппетит. Где бы я ни был, что бы ни делал, она всегда стояла передо мной… Я каждую минуту почти невольно, механически твердил ее имя… Ее звали Наденькой — я забыл сказать вам.

Наконец, однажды, в самый гадкий, дождливый день, я надел фуражку и альмавиву и отправился мокнуть под ее окна. Вот, думал я, докажу свою преданность: буду стоять час, два, три… здоровья не пощажу, авось смягчится… И я угадал, меня пожалели, хотя и не воскликнули: «В такую грязь, без галош!» — как воскликнули вам. Я уже десять минут безуспешно ступал из лужи в лужу, как вдруг отворилась форточка, и знакомая мне, очаровательная головка высунулась оттуда… Одна нога моя стояла в воде, другая на тумбе, альмавива была закинута на плечо. Эта поза, должно быть, придавала мне больше сходства с испанским гидальго и делала меня весьма интересным; жаль только, что обстановка была не совсем испанская, потому что дождь все усиливался и лил как из ведра.

— Полноте… уйдите…— раздался вдруг в ушах моих серебряный голосок.

Сильно затрепетало мое сердце… Не помню, что я отвечал… может быть, даже произнес какую-нибудь латинскую фразу, вроде «доколе, Католина» (лат.), или стихи из Овидия Назона… Я был как в угаре…

Голосок заговорил опять:

— Пожалуйста, уйдите…

— Зачем мне уйти? — спросил я опомнившись.— Я не уйду.

— Вы простудитесь… Как это можно?..

— Нет, мне все равно… я не уйду; дайте ответ на мое письмо.

— Ну вот!

— Я пробуду здесь вплоть до ночи… я ночую здесь на тротуаре, как последний барбос, если вы не дадите ответа…

— Ну, хорошо… я пришлю…

Форточка захлопнулась; личико исчезло… Я возвратился домой счастливый, как Мильтиад после Марафонской битвы… Мильтиад был один греческий генерал. Но вы устали, слушая меня?

— Совсем нет; пожалуйста, не прерывайте вашего рассказа.

— Я промочил ноги и на другой день почувствовал себя больным. Мне сильно ломило голову; я взглянул на себя в зеркало и увидел, что я бледнее платка, который держал в руках. Но тут-то и нужно было показать геройство, оправдать репутацию человека с характером. Я превозмог себя и отправился под заветные окна… Она сидела на этот раз под окном и, увидев меня, вскочила с своего места; я думал, что она убежит… но ошибся; она опять отворила форточку и произнесла:

— Боже мой! что с вами? Вы бледны как смерть, вы на себя не похожи!

Форточка затворилась, и через минуту вышла Варвара с приглашением последовать за ней. Отца девушки не было дома: он ушел на репетицию. Едва я вошел, как меня усадили на мягкое кресло, и прекрасная белая ручка вылила мне на голову целую склянку одеколона… Я страстно прижал другую ручку Наденьки к горевших губам… Она не отнимала ее…

Это было мое первое свидание, после которого я занемог не на шутку. Обо мне каждый день присылали осведомляться, и, наконец, однажды… мою скромную холостяцкую комнатку осчастливила своим посещением одна из самых добрых, самых любящих, самых милых фей — не только Разъезжей, но и всех петербургских улиц…

Посещение это вылечило меня. Это был счастливейший день в моей жизни… Только в этот день я жил; все остальное мое существование так пошло, так ничтожно перед этим торжественным, светлым днем! Сколько нежных, ласковых слов, сколько горячих, длинных поцалуев, сколько радостных, благодарных слез было истрачено в это незабвенное утро! Какие планы мы создавали! Какие роскошные замки строили в воздухе!.. Я решился жениться во что бы то ни стало, как только найду место повыгоднее и расплачусь с кое-какими долгами. Наденька была простая, добрая девушка, мало образованная, с наивными, детскими понятиями о вещах, немножко сантиментальная, но до крайности любящая и откровенная. Я нашел случай познакомиться с отцом ее; старик обошелся со мной ласково и радушно. Несколько раз намекал я в разговорах с ним, что люблю его Наденьку, что намерен жениться, и он, казалось, был вовсе не прочь от этого брака.

Мы виделись каждый день и ждали: обстоятельства мои должны были скоро поправиться окончательно… но здесь случилось маленькое приключение, значительно повредившее, в глазах моих, моей репутации — человека с характером.

Я гулял по Невскому в самом приятном расположении духа. Было воскресенье. Утро теплое, светлое. Я смотрел на все глазами счастливого любовника и мечтал о вчерашнем вечере. Мы провели его вдвоем с Наденькой и провели невыразимо приятно. Она была так прелестна, так весела, так мило шутила со мной, с такой доверчивостью слушала мои планы и предположения о будущем! Я видел по ее темно-голубым глазкам, что она счастлива, довольна своей судьбой. Мне хотелось поддержать это счастье, продлить его, и я пустился изображать ей в самых живописных красках нашу будущую семейную жизнь… Ночь была так светла, что можно было читать в комнате без свечей… мы погасили их, тем более, что даже не сбирались читать. Я сидел на диване; она подле меня, положив мне на плечо головку, которую месяц обливал светом… Господи, боже мой! как вздумаешь иногда об этом, так смешно станет,— а между тем ведь как мы оба были счастливы! Вы улыбаетесь? Вы, может быть, думаете, что я украл все это у Гейне…

— Нет… я не читала Гейне. Я улыбнулась потому, что это напомнило мне мою любовь: все любовные истории так похожи одна на другую! Чем же кончилась ваша? Пари держу, что вы изменили вашей Наденьке.

— Вы едва ли не угадали: и да, и нет.

— Как же это?..

— В этот вечер, о котором я уже сказал вам, когда мы досыта насантиментальничались, наплакались, когда старый музыкант возвратился из театра и рассказал нам о представлении какой-то оперы, я взялся за шляпу, чтоб идти.

Прощаясь со мной, Надя сказала, что она идет завтра вечером на именины к одной из своих подруг и что я не должен приходить вечером; потом отвела меня в сторону и прибавила вполголоса, так, чтобы не слыхал отец:

— Мне ужасно хочется иметь к белому платью новый пояс… я давича видела в окне у Гибера ленту… пунсовую с черным, клетчатую… просто прелесть! привези мне ее, душенька Жорж! Пожалуйста! Только не говори при папеньке, что я просила тебя… а как будто сам даришь… Да непременно завтра, смотри же! Потом мне не нужно будет!

Я дал слово исполнить эту просьбу и заранее воображал себе, как будет мила моя Наденька в белом платье с пунсовым клетчатым поясом… Увы! этот проклятый пояс был причиной нашего разрыва…

I II III IV V VI VII VIII IX X

На страницу автора

К списку «К»

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И, Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш, Щ Э Ю, Я

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.