Лит-салон. Библиотека классики клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИТ-САЛОН

Список авторов

Фольклор

Комментарии

Книга отзывов

Контакты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

ЛИИМиздат

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Зарубежная литература до 19-го века

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Мишель Монтень и его книга

"Глядеть туда, откуда протягивают руки..."

В этом же русле развертывается характеристика уклада жизни простых людей, крестьян, ремесленников, который Монтень наблюдает у себя в стране. «В тех уроках мужества, которые мы черпаем из книг, больше видимости, чем подлинной силы, больше красивости, чем настоящей пользы. Мы отошли от природы, которая так удачно и правильно руководила нами, и притязаем на то, чтобы учить ее. И все же кое-что из того, чему учила нас она, сохраняется, не совсем стерся у людей, чуждых нашей учености, и образ ее, отпечатлевшийся в той жизни, которую ведут сонмы простых крестьян. И ученость вынуждена постоянно заимствовать у природы, создавая для своих питомцев образцы стойкости, невинности и спокойствия».

Жизнь в согласии с мудрыми и совершенными законами природы, в согласии, которое достигается не волевыми усилиями, а естественно и непринужденно, Монтень резко противопоставляет суетному разуму, высокомерно порывающему с этими законами.

Он терпеть не может мертвую схоластику, надутую лжеученость, в его глазах она опаснее самого дремучего невежества. Как жить и умирать, как обращаться со своим добром, как любить и воспитывать детей, как соблюдать справедливость — в самых важных и существенных делах к ней бесполезно обращаться за помощью и советом. Монтень поверяет истинную мудрость простыми и естественными началами народной жизни, сближая их и обращая против схоластов и педантов. «Простые крестьяне — честные люди; честные люди также философы, натуры глубокие и просвещенные, обогащенные обширными познаниями в области полезных наук. Но метисы, пренебрегшие состоянием первоначального неведения всех наук и не сумевшие достигнуть второго, высшего состояния, опасны, глупы и вредны: они-то и вносят в мир смуту».

Монтень скромно, не притязая на лавры истинного философа, относит и себя к средней категории, но тут же добавляет, что он старается, насколько это в его силах, «вернуться к первоначальному, естественному состоянию, которое совсем напрасно пытался покинуть».

Проповедь воссоединения с природой всегда в той или иной форме рыхлит почву для пристального изучения народной жизни. Именно этим объясняется в первую очередь удивительная живучесть утопии естественной жизни, оставленной Монтенем в завещание Новому времени. На протяжении последующих веков, вплоть до нашего столетия, она волновала многие выдающиеся умы. Жан-Жак Руссо искал в ней почву для обоснования идеи социального равенства; она же вдохновляла страстную моральную проповедь и жизненную программу Льва Толстого — не случайно «Опыты» на протяжении долгих лет жизни были его настольной книгой, которую он многократно читал и перечитывал и с которой не любил расставаться.

Симпатией к жизни простого народа Монтень в немалой степени обязан своему отцу, который почти от колыбели отправил его в семью кормилицы в одну из окрестных деревушек, заботясь о том, чтобы еще ребенком он научился «лучше глядеть туда, откуда к нему протягивают руки, чем туда, где ему будут поворачивать спину».

В зрелом возрасте Монтень не устает восхищаться стойкостью и силой духа, которые проявляют простолюдины в самых трудных обстоятельствах жизни. Он убедился в этом во времена скитаний по окрестным деревням, когда свирепствовала эпидемия чумы: «Целый народ за самое короткое время приучился к поведению, которое по твердости и мужеству не уступало никакой заранее обдуманной и взвешенной решимости…»

…Взгляды Монтеня претерпевали известную эволюцию. Она нашла свое отражение и на страницах трех книг «Опытов», писавшихся в течение двух десятков лет. Первые две книги заметно отдают дань увлечению философией стоиков. Монтень еще испытывает влияние республиканских идеалов своего друга Ла-Боэси (дружба с ним трагически оборвалась из-за гибели Ла-Боэси во время эпидемии чумы 1562 года), восхищается суровой красотой деяний великих мужей Рима, сочинениями римского стоика Сенеки. В этот период его занимают вопросы стоической этики, мудрого самоограничения в пользовании жизненными благами, гордого противостояния смерти, свободы духа от диктата плоти. И в народном укладе жизни в этот период его мысль ищет образцы аскетически-возвышенного поведения, которые помогли бы подкрепить стоический идеал естественными нормами человеческой природы.

В поздние годы Монтеня больше привлекает к себе жизнелюбивый дух философии Эпикура и Лукреция. Идеал эпикурейского отношения к жизни с элементами здравой мудрости, приправленной долей лукавого скепсиса, кажется ему более объемным, щедрым, доверчиво открытым всем радостям жизни, чем суровая добродетель стоиков.

В поздних прижизненных изданиях «Опытов», переработанных и дополненных третьей книгой, обогащается и его восприятие естественных начал народной жизни. В простых людях его покоряет прирожденное чувство достоинства, разумная мера в восприятии радости и в переживании горя, наивное доверие к жизни, не искаженное рассудочным педантизмом и мнимой образованностью. Монтень восхищается народной поэзией, гасконскими вилланелями и поэтическими произведениями народов, «не ведающих никаких наук и даже не знающих письменности». Он считает, что присущие им «свежесть и изящество» ставят их в один ряд с «поэзией, достигшей совершенства благодаря искусству».

Не боясь впасть в преувеличение, можно утверждать, что народный здравый смысл — фундамент всей грандиозной конструкции «Опытов». В опоре на него заключено не столько своеобразие личной точки зрения Монтеня, его понимания мира и человека, сколько нравственный принцип огромного гуманистического потока в истории культуры, к которому Монтень принадлежал и который носит название Возрождения.

О чем бы ни писал Монтень, в какие бы лабиринты человеческих дел и помыслов, общественных и личных, ни уводила его пытливая мысль, начала естественной народной мудрости постоянно, открываясь где-то, где-то оставаясь незримыми, в подтексте, присутствуют в качестве компаса, помогающего держать правильный курс.

Рассуждает ли он о тяготах гражданской войны, о мерзостях нравственного падения, которыми она поражает национальный характер, о невежестве и рутине существующих законов, о суетных претензиях честолюбия и страсти к богатству, об отношении к смерти, о вере, о совести, справедливости,— его мысль всегда ищет истоков правды в родниках народного здравого смысла. Лишь на первый взгляд может казаться, что суждения автора выражают сугубо частный взгляд на вещи. Эту иллюзию подчеркивает незатейливая простота, с которой разматывается нить размышлений, почти нарочитое уклонение от прав на обладание истиной. Однако уже отсутствие претензий показательно. Монтень ссылается на мудрость, скрытую в человеческой природе, в ее запросах на жизнь свободную, пронизанную гармонией. Этой мудрости нет нужды претендовать на истину, она изначально ею владеет и являет ее доверчиво и без затей. Важно лишь постоянно прислушиваться к ней.

Обостренность слуха, устойчивый настрой ума и души, совести и веры у Монтеня — почти неотъемлемое свойство натуры. Начала естественной мудрости растворены в нем, в его отношении к людям, к жизни. Они проявляются без того, чтобы специально хлопотать об этом и подкреплять их ссылками и примерами. И они питают не только весь строй рассуждений Монтеня, вольнолюбивый, раскованный, непринужденный, свободный от всякой выспренности, но и придают им смысловой вес и глубину.

Он не рассуждает, например, о том, полезны или вредны войны, как к ним относиться с общечеловеческой точки зрения, с позиций книжной истины или высокой справедливости. Кое-где на страницах книги мелькают строки о бодрящей стройности воинских рядов, о здоровом чувстве ратного братства, об относительной легкости преодоления страха смерти в сражениях. Он неравнодушен к качествам воинской доблести, ратует за воспитание их в молодом поколении и осуждает нездоровую изнеженность, проникающую в нравы. И тем не менее все это не мешает ему с пламенным гневом и искренней, неподдельной горечью осудить общенациональные бедствия гражданской войны:

«О чудовищная война! Другие войны врываются к нам извне, эту мы ведем сами против себя, калеча свое собственное тело и отравляя себя своим же ядом. По природе своей она так мерзостна и губительна, что как бы сама себя уничтожает вместе со всем прочим, сама себя раздирает в исступленной ярости… Она стремится справиться с мятежом, но мятеж в ней самой, она хочет покарать неповиновение и сама же дает пример его, ведущаяся в защиту законов — превращается в восстание против них же. К чему мы пришли? Лечебные средства наши только распространяют заразу… В этих общественных недугах поначалу еще можно разобрать, кто здоров, кто болен; но когда болезнь затягивается, как это произошло у нас, то она охватывает все тело, с головы до пят: ни один орган не остается незатронутым. Ибо нет дуновения, которое вдыхалось бы людьми с такой жадностью, которое распространялось бы так быстро и широко, как всяческая разнузданность…

Народу пришлось тогда немало выстрадать, и не только от настоящих бедствий, но и от грядущих. Страдали живые, страдали и те, кто еще не родился. У народа — и, в частности, у меня — отнимали все, вплоть до надежды, ибо он лишался того, чем собирался жить долгие годы».

Речь не шла о войне народа, изнемогшего от непосильного бремени социального неравенства и поднявшегося на борьбу за свои исконные человеческие права. И тем более — не о священной защите отечества от иноземных завоевателей, вторгшихся в страну с оружием в руках. Три десятилетия Францию потрясали междоусобные войны и династические распри, в которых меньше всего, конечно, было заботы об общенародных интересах.

Гневная обвинительная проповедь Монтеня продиктована не личной озлобленностью человека, потревоженного неурядицами в уютном родовом гнезде, упустившего возможность возвыситься или нажиться в благоприятных обстоятельствах смуты. Она звучит от имени народа, вышибленного из налаженной колеи хозяйственной и семейной жизни и ввергнутого в пучину братоубийственной резни, выражает общенациональный разум и интересы. Монтень возвращает словам и понятиям их изначальный смысл, стремится оценить трагические бедствия с позиций ясного понимания первооснов жизни и бытия.

Публикуется по материалам: Монтень Мишель. Об искусстве жить достойно. Философские очерки. Изд. 2-е. Сост. и авторы предисл. А. Гулыга и Л. Пажитнов. Хдож. Л. Зусман. М., "Дет. лит.", 1975. –206 с. с ил.
Сверил с печатным изданием Корней.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Античная литература

Литература Средневековья

Зарубежная литература (до 19 в.)

Зарубежная литература (19 в.)

Зарубежная литература (первая половина 20 в.)

Русская литература (до 20 в.)

Русская (советская) литература (первая половина 20 в.)

 

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И, Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш, Щ Э Ю, Я

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.