Меж созданных великим Поликлетом И гениями всех минувших лет — Меж лиц прекрасных не было и нет Сравнимых с ним, стократно мной воспетым,
Но мой Симоне был в раю — он светом Иных небес подвигнут и согрет, Иной страны, где та пришла на свет, Чей образ обессмертил он портретом.
Нам этот лик прекрасный говорит, Что на земле — Небес она жилица, Тех лучших мест, где плотью дух не скрыт,
И что такой портрет не мог родиться, Когда художник с неземных орбит Сошел сюда — на смертных жен дивиться.
(перевод В. Левика)
LXXVIII
Когда, восторгом движимый моим, Симоне замышлял свое творенье, О, если б он, в высоком устремленье, Дал голос ей и дух чертам живым,
Я гнал бы грусть, приглядываясь к ним,— Что любо всем, тому мое презренье, Лишь в ней для чувств моих успокоенье, В ней, благостной, как божий херувим.
Беседой с ней я часто ободрен И взором неизменно благосклонным. Но все без слов… А на заре времен
Богов благословлял Пигмалион. Хоть раз бы с ней блаженствовать, как он Блаженствовал с кумиром оживленным!
(перевод В. Левика)
LXXXIII
Пока седыми сплошь виски не станут, Покуда не возьмут свое года, Я беззащитен всякий раз, когда Я вижу лук Любви, что вновь натянут.
Но вряд ли беды новые нагрянут — Страшнее, чем привычная беда: Царапины не причинят вреда, А сердце больше стрелы не достанут.
Уже и слезы не бегут из глаз, Хоть им туда, как прежде, ведом путь, И пренебречь они вольны запретом;
Жестокий луч еще согреет грудь, Но не воспламенит, и сон подчас Лишь потревожит, не прервав при этом.
(перевод Е. Солоновича)
LXXXVI
О, эта злополучная бойница! Смертельной ни одна из града стрел Не стала для меня, а я хотел В небытие счастливым погрузиться.
По-прежнему подлунная темница Обитель мне — ведь я остался цел, И невозможен горести предел, Пока душа в моей груди ютится.
Понять, что время не направить вспять, Извлечь достойный опыт из урока Давно душе измученной пора.
Я пробовал ее увещевать: — Не думай, что уходит прежде срока, Кто слезы счастья исчерпал вчера.
(перевод Е. Солоновича)
LXXXVII
Отправив только что стрелу в полет, Стрелок искусный предсказать берется, Придется в цель она иль не придется, Насколько точен был его расчет.
Так вы, Мадонна, знали наперед, Что ваших глаз стрела в меня вопьется, Что вечно мне, всю жизнь страдать придется И что слезами сердце изойдет.
Уверен, вы меня не пожалели, Обрадовались: «Получай сполна! Удар смертельный не минует цели».
И горькие настали времена: Нет, вы не гибели моей хотели — Живая жертва недругу нужна.
