Чапыгин Алексей Павлович
Чемер (окончание)

(1) ╠ предыдущая < 3 > следующая ╣ (8)

Рылов знал, что сегодня хозяйка поздравит его с новосельем, и прихватил на всякий случай бутылку водки с белой головкой.

Действительно, его вещи из угла были перенесены в комнату, а на небольшом столе у окна постлана чистая скатерть; на столе стоял его чайник, прикрытый чайным полотенцем с расшитыми концами. В углу, справа от стола, висел образ и золотился огонек лампадки. Была суббота.

«Выпью сегодня ладом... будь, что будет, а Степаниду сговорю, тошно без ей...»

Степанида Петровна встретила парня у порога в комнате и заговорила певуче-ласково:

— Живите-ко по-иному, Иван Михайлович. С переборкой вас!

— Вот спасибо. Я чичас деньги...

— Поспеете. Не пропадут, с жилицы вот едва получила.

— С ребенком она, жалко ежели что...

— Всех голых одной грудью не закроешь... жалко! Нынь в стирке, а вот ужо занавеску к окну прилажу, зеркало-то подобрала для вас, нарошно купила... На провизию дадите, так и обед готовить буду... Белье ваше собрала, со своим выстираю — заодно дрова жечь, рассчитаетесь.

— Уй, хорошо, Степанидушка. Только маеты тебе много...

— Пуще всего Степанидушкой не зовите. Память у всех нас короткая, обычка скорая, при чужих назовете — зачнут худое говорить... Людям всего показывать да сказывать не надо... Люди, Иван Михайлович, рады худому, ябедой да охулкой больше век живут!

— Ладно. Ежели что — я буду вас звать Степанидой Петровной.

— Вот так! Скоро весна, комнатка маленькая и так теплая, а еще бок плиты к стенке приткнут; жарко зачнет, можете на терраске спать.

— Тепла не бажу!

— Знаю, не любите,— на терраске прохладно. Иной какой-то, Иван Михайлович, стали вы, не в пример как бы из благородных: глаза больше, светлее, щеки и лоб побелели, шадринок мало знать, а это уж как у господ. Еще бы вам черную шляпу с полями, волосы длинные, костюмчик модный наладить, тросточку, и будете барин барином.

— Все будет, Степанидушка... Степанида Петровна!.. Ужо еще получку-две заработаю, тогда ежели и новое заведу.

Когда хозяйка ушла по своим делам, Рылов, оглянув еще раз убранство нового жилья, сходил умылся, причесался. Наскоро оглядев лицо в дешевое зеркало, поставленное на рыночный комод, подумал:

«По шадровитой роже и покупка ежели...»

Перед тем как пить чай, он вынул из кармана пальто бутылку водки и кусок колбасы.

Почти не пив чаю, Рылов опорожнил посудину, а колбасу неохотно жевал и думал:

«Степанидушка заигрывает, да замуж не идет...»

— Рыло, и я иду! — забежала в комнату Ира, полезла к хмельному парню на колени.

Рылов, как всегда, сунул пахнущее водкой лицо в волосы ребенка. Он тяжело дышал и тихонько покашливал.

Ира соскользнула на пол, взглянула на парня и убежала с криком:

— Мама! Рыло стлашный.

— Вишь, врет, сучонка! — рассердился Рылов, усмехаясь недоброй усмешкой.— Дай-кось!

Пошатываясь, парень встал, подошел к комоду и еще раз взглянул на себя в зеркало: в зеркале было не такое лицо, каким знал себя Рылов раньше. На него глядело что-то чужое, злое, с выпуклыми влажными глазами. Широкий искривленный рот полуоткрыт, изо рта кое-где торчат ломаные, почерневшие зубы.

— К черту! Рожа не моя — косая...—разозлился парень. Он схватил зеркало, бросил на пол, тяжелым сапогом растоптал.

Не раздеваясь, упал вниз лицом на кровать и сумбурным сном беспокойно заснул.

Утром шумело в голове, ныла грудь особенно тяжко, и была тошнота.

— Пущай тошнит, лишь бы брюхо не болело да сласти не чуять...

Хозяйка сама принесла в комнату Рылова кипяток. Покачала русой головой, подбирая осколки зеркала, и с укором в певучем голосе сказала:

— Несчастливо зеркало разбить, а на новоселье совсем худо. Чтой-то вы наделали, Иван Михайлович?

— Куплю ежели новое, хорошее.

— А то чем худо? С косинкой немножко, ну да... Рылов, превозмогая головную боль, заговорил:

— Так как же, Степанида Петровна? Я ведь душу маю, денно и нощно о тебе думаю, коли ежели люблю, и вся жисть в тебе. Жениться бы вскорости.

Золотистые глаза хозяйки засветились лукавым огоньком:

— Чегой-то Ирка напужалась вчерась от вас, Иван Михайлович?

— Мало ли что ребенку втемнится...

— Зачем спешить? Поживем-ко так... И так не полиняю я, лишняя-то позолота с меня сошла, медь из-под золота не боится... Вот ежели, Иван Михайлович, венцом голову закрепить — иные законы, а вольная полюбовница завсегда вольна. И то сказать: карахтера вашего еще не вызнала, только знаю, что плохие калоши узнаешь в мокреть, лихого мужа аль жену — после венца... Сойдемся ближе да друг дружке восчувствуем — тогда иное.

— Уй, так не ладно, Степанида Петровна!

— Что не ладно, Иван Михайлович? Уж коли баба приспела к вам, на вас идет и, окромя венца да закону, ничего не боится, так вам-то чего бояться? Вас не убудет.

— Не жил с тобой, а и так притягала — поживем, да удумаешь ежели что покинуть, так я в та поры куда? Нож ведь мне!

— Ну, бог милостив, дорог кажинному человеку много...

С этого дня Рылов стал много пить...

— Мама! Рыло опять пяный...— закричала как-то раз из комнаты Рылова маленькая Ира, но на колени не садилась.

— М-мо-л-чи-и! — Парень поймал девочку, втащил на колени, она вырывалась и кричала.

— Чего ты, сучонка-а?

— Пусти к маме!

— Ирушка, м-молчи-и!

— Стлашной... пяной... к маме я...

— А-а, вот!

Рылов поднял высоко девочку, перевернул в воздухе и бросил, как шапку, к порогу.

— Ирушка! Бедная моя девочка, что, он тебя ударил? Выгнал? — допрашивала Степанида Петровна.

Ира визгливо без слов плакала и косилась на пьяного Рылова.

Рылов сидел у стола с повисшей длинноволосой головой. Парень поднял растрепанную голову и, глядя мутным взглядом на комод, где стояло новое, купленное им зеркало, закричал:

— Ежели что — всех вдребезги! Дилехтуры и все к черту-у! Сучонки, барина захотели? Вишь, барин я-а!.. Зубы... Морда покойницкая, волосья, что поп. К черту!

Он стал рвать на себе волосы и рубаху... Полуголый, с окровавленным бледным лицом, в судорогах, парень упал на пол...

Тяжелый день. К котлам подступиться было нельзя, но Рылов с каким-то остервенением работал — ему было жутко в отделении,— работой парню хотелось отогнать жуткое чувство. Хмель с утра выдохся, а про запас выпивки не было.

Рылов, горбясь, кашляя и сплевывая кровью, бросал сквозь стенки огненных воронок на котлы уголь. Уголь трещал и светился то рыжим, то синим огнем.

— Ежели что, дилехтуры, штоб вас!..

В кочегарке, казалось, решили спалить огнем отделение с Рыловым. Огонь, вырываясь и вспыхивая около котлов, плясал и посвистывал, как ошалевший.

— Жги! Трещи — жарь, коли что... фу-у!

Парень выбился из сил, бросил лопату и свалился на кучу угля у стены. Как только вытянулся на животе, то стал глядеть в дальний угол. Жуткое чувство подступало, пугая.

— Знамо, покойницкая, теперича, да... понимаю ежели... А, будь что будет! Вот беда, коли судрога хватит — враз изойдешь...

Огонь стал утихать. Рылов решил не обращать внимания на дальний угол и стал разглядывать внимательно красноватые языки в трех местах на стене. Газ уныло и слабо просвечивал сквозь голубой туман, но там, куда не хотелось глядеть Рылову, застучали кости, явственно, и все ближе, ближе... Кто-то как бы насильно повернул его шею. Рылов с испугом взглянул туда, куда не хотел глядеть: там в углу густой синий дым плыл по отделению, имея какой-то страшный облик...

Захолонув от затылка до пят, выпучив дико глаза, парень видел, как страшное подплыло к дальнему котлу, остановилось. Над углями растопырились большие костистые пальцы без ногтей...

Рылова била лихорадка... Дрожа, он замечал, как, когда опускались к котлам синие руки страшного, от них, словно от ветра, загорались угли удушливым синим огнем-чемером.

— Ко мне идет ежели...

Дернув из последних сил одеревеневшее тело, парень, сбивчиво творя молитву, пополз к дверям...

За окнами террасы — тепло по-летнему, пестро от блеска многих огней и иллюминаций. Уж поздно, но улица гудит и шумит пьяными шагами и голосами прохожих.

Сегодня самый большой день трезвости: на заборах и в трамваях с утра расклеены афиши с крупными надписями, пестрящие именами известных благотворителей и докторов, устраивавших по всему городу лекции «О вреде пьянства».

У потолка террасы, под жестяным колпаком, слабо горит лампа.

Степанида Петровна убирает со стола остатки ужина. На конце стола, упершись костлявой спиной в стену, сидит на табурете, согнувшись над тарелкой, Рылов и, чавкая широким ртом, в котором осталось мало зубов, пережевывает кусок жирного мяса. Хозяйка с засученными рукавами, в розовом шелковом платье, в белом переднике, ловко и неторопливо ставит грязные тарелки одна на другую. Русые косы туго заплетены и модно расположены на ее красивой голове. От слабого света лампы под золотистыми ресницами мягко поблескивали зрачки глаз, но румяные губы Степаниды Петровны сложены в решительную и жесткую полуулыбку.

Иногда она искоса взглядывала на Рылова, который медленно звонко чавкал,— по подбородку у него за вспотевшую, сморщенную манишку тек жир. Большие руки держали у рта кость крепко, но неуверенно.

— Так-то, Иван Михайлович,— проговорила она.

— А-а-м!..— промычал Рылов.

— Не по ветру мои слова: плохие калоши узнаешь в сырую погоду, лихого мужа — после свадьбы.

Со стуком кинув кость на тарелку, Рылов пьяным голосом ответил:

— Как донное грузило на уде ко дну тянет — твоя любовь мне... Пью больше, ежели оно к закону прийтить-то хочется, а ты что? Ты — чует сердце — все от меня дальше и женой не желаешь... Об этом слезно прошу — душа моя мается!..

— А, нет уж! бог миловал — не вышла и не выйду за вас,— никакой корысти нету выйтить. Пить зачали, что ни день — все шибче, а карактер у вас... у-у какой! Редко как бы и ладно, то как ветер сорвет, зачнете вешши бить да кидать... ночью и то кидаете вешши без угомону... Сегодня еще на терраске проспите, постельку налажу, а завтра, угодно, так в прежний свой угол пожалуйте. Комнату вашу сдаю,— денег не платите, а мне за квартеру спуску нету — подай...

— Не моги, сучонка, трогать мои вещи! — вскочил на ноги и, пошатнувшись, ударил по столу кулаком Рылов.

— Ну, беда какая! Как это не смей, Иван Михайлович? Квартера моя и воля моя... С этой ночи я вам не полюбовница... Хватит меня с вас, да и худо вам... Гляди-кось, ночью вы, как утопленник, холодный, мокрый — два-три раза в ночь надо вам рубаху менять... Полы все кровью заплевали... Женчину вам даже и вредно ласкать.

— Молчи ежели... Уй, молчи! Лютый нож твои слова...

Парень с треском упал на скрипучий табурет, сунул острые локти на стол, уронил на ладони волосатую голову — по концам длинных волос, прижатых ладонями к лицу, закапали слезы...

— Сгноил... потерял я себя, Степанидушка-а!

— Жалко мне вас, Иван Михайлович... передумала я... сердце мое отходчивое. Оставьте-ко вешши-то у меня да поезжайте в деревню,— может, наладитесь, вернетесь, а там виднее.

— Некуда нынь ехать... Чую ежели что про себя... дума не та, зло на душе...

— Что закручинились?.. Зло спокиньте — от него правды вовек нету...

— Жисти мне мало, Степанида Петровна! За деньги прельстился, шальной был... Дилехтуры — погубители мои...

— Ну, чтой так? Может, еще уберегете себя. Чего вешать голову, Иван Михайлович? Отдохнете... вернетесь, деньги заработаете потом...

— Нету мне ежели никакого «потом»! Лицо зачало синеть... Судрога, брюхом маюсь, а на одно еще гож...

— Уж на что это гожи? Видно, худое что... А в комнате покель живите, бог уж с вами! Иру только не пугайте — боится она вас.

— В комнате? Да-а... возьми, Степанидушка, мои вещи — все возьми!

— Коли уедете, то я не за антирес хлопочу, сохранны будут...

— Блазнители! Дилехтуры... теперь ежели что понял... Вещи возьми... Слышь!

Даже хмурой ночью на террасе с большими покосившимися окнами было полусветло,— через низкие сараи и флигели двора высокие соседние дома, обступившие деревянный домишко, где жил Рылов, освещали террасу до поздней ночи призрачным светом. Тогда лишь, когда потухали огни кругом, терраса погружалась в сумрак. На террасе у стены стоял большой платяной шкап, которому в квартире не было места. Под шкапом по ночам крысы, забежавшие со двора, грызли кости, с возней и стуком таская их из ведра. Кости Степанида Петровна вываливала в ведро на террасу, чтобы при случае продать тряпичникам, не впуская чужих в квартиру. Стук костей в сумраке пугал и раздражал обыкновенно хмельного Рылова; он кидал в шкап все, что попадало под руку.

Чтоб не жечь лампу, скупая хозяйка повесила на террасу образ с лампадкой. Лампадка горела только ночью. Боясь света, крысы реже воровали и грызли кости.

Образ Спасителя, повешенный в углу, не нравился Рылову: он напоминал ему лицо когда-то встреченного им нищего монаха. Образ был писан тусклыми красками старообрядческих мастеров. Кругом головы Христа вился резной серебряный венчик. Желтая, благословляющая двумя перстами рука была тоже заключена в обломок серебряной ризы.

Убрав стол, Степанида Петровна вынесла и разложила на полу террасы матрац, постлала простыню и, откинув конец одеяла, пошла к себе.

— Ты ежели, Степанидушка, не со мной? — грузно падая на одеяло, спросил Рылов и тяжко закашлялся.

— Вот бог-то и наказал, Иван Михайлович! Говорите не дело, так и кашлюха сдолила.

— Обра-а-а-з, как нищий! Не бажу...— отдышавшись, проговорил парень.

— Образ? Выдумываете всякое...—обернулась она в дверях в прихожую.— Конец — и все тут! Пожили, погрешили — бог простит.

Улыбнулась и ушла.

— Не за что прощать, ежели... потом... придется — ништо...

Рылов тяжело поднялся с постели, укрепился на ногах и пошел в квартиру.

Роясь в ящике стола и комода, он слышал за стеной старушечий чужой голос:

— Завсегда так, милая? мужичок как шалить почнет, воли ему давать нельзя, не можно. Худой окажется, то ворота настежь: поди, мужичок, гуляй, да воли с меня не сымай!

— Чужие, вишь... уговорщицы. Сучонки! — проворчал Рылов и, найдя то, что искал, сунул за голенище сапога.

— Вы чтой-то забыли, Иван Михайлович? — дрогнувшим голосом спросила хозяйка, выпроводив гостью-старуху и наблюдая за парнем в щель не запертой плотно двери.

Рылов повернул лицо к ней, шатаясь на ногах, ответил:

— Желанна моя! Брось пропащего — спи, худа тебе не сделаю, бог с тобой... Чужих ежели не слушай... подь!

Он вернулся на террасу, вынул из-за голенища нож, положил под подушку и разделся.

Потом, смутно белея, сползал в дальний угол, взял откупоренную бутылку пива, приполз обратно.

— Прельстители... хмельное и все — вся жисть!

Глотнул пива, но под шкапом завозились крысы. Рылов, оторвав бутылку от губ, выпучив на шкап глаза, крикнул:

— Цыц! — и швырнул бутылку в шкап; она, глухо ударившись, стуча, откатилась к окну в полосу лунного света; из нее медленно на пол полилось пиво.

Не раз на завод парень брал ножик, но его тянуло домой.

Ночью старался на террасе спать с открытой головой и, просыпаясь, часто вглядывался в образ, осиянный блеском лампадки...

— Примстилось... все одно ему,— бог молчит...

Когда стало вечереть, Рылов, подбросив на котлы угля, ушел из отделения:

— Пущай без меня изойдет чемер!..

Во всех отделениях было светло. Шипели и постукивали машины.

— Ништо-о... сегодня-а...

Обойдя двор, парень подошел к решетке завода, выходящей на реку.

Сумрак мало сгущался, белые ночи не пришли, но уже чувствовались,— фонарщики в городе не зажигали огней.

За решеткой завода все тонуло в серой дымке теплого вечера; было безветренно.

Рылову почему-то казалось, что он видит сон: сонно блестят сквозь сумрак огни за рекой.

«Сон не сон... жисть не жисть... голос не то...» — Не окончив мысли, он сплюнул соленым, но от решетки не отошел и видел, как на слабой ряби волн переливаются мутные пятна огней.

Не сразу разобрал, откуда огни, но старался разобраться во всем и во все вдуматься, как будто бы жил последний вечер.

«Огни рыбацки... Эх, кабы к Петрухе, к родителю, да рыбки бы!..»

С едва заметными очертаниями под мостом тихо, без шума, как во сне, скользит длинная полоса лодок с пятнами огней.

Люди почти не двигаются, черные, без лиц и глаз. Мимо, по берегу, в сумраке идут те же люди без лиц, без глаз...

За рекой бегут лошади, стучат копытами, а не понять кто: может быть, не лошади, как будто кто-то что-то вколачивает...

— Ништо...

Один только светлый кусок недалеко в стороне злит Рылова: словно забытый сумраком, блестит одиноко нахальным светом круглый фонарь.

— Лесторан «Бережной»... пьяная болесть... ништо!..

Рылов все-таки встряхивается и уходит в глубину двора.

— Ништо теперича...

Парень видит, как в нарядном директорском флигеле светятся два окна.

— Во, во, энто ежели...

Он тихо, почти крадучись, идет к окнам.

Низ окон — матовый, верх — глянцевый, сквозной. За одним окном близко чернеет знакомая спина и блестят приглаженные волосы. Через комнату у дверей стоит рослый парень с шапкой в руке, глаза глядят к окну.

— Сменка мне! Ладно, ежели что... Рылов спешно ушел в калильное.

Он зачем-то обошел все отделение и особенно внимательно, вытянув шею, разглядывал дальний угол, а в дверях стоял мастер и кричал:

— Фут в фут, по диаметру! Вижу, паренек, что пришла пора дать тебе отпуск.

Рылов обернулся, схватил с земли лопату и кинулся к мастеру:

— А хто ежели меня к слатенькой обучал? — захрипел он.

Мастер, не запирая дверей, попятился.

— Ты, коротышка-а! Наша природа грудью болит вся от водки — уй ты — убью!

Мастер исчез на дворе, а Рылов из дверей крикнул:

— Ужо вам, дилехтуры!..

Он бросил лопату, пощупав за голенищем нож, вышел из двери...

Шагнул бледный, с искривленным ртом, как бы что-то вспомнив, поднял длинную потную руку и перекрестился...

(1) ╠ предыдущая < 3 > следующая ╣ (8)

Публикуется по материалам: Чапыгин А. П. Рассказы (1918–1930); Жизнь моя / Сост. и примеч. Г. В. Ермаковой-Битнер. – М.: Правда, 1986.– 528 с.
Сверил с печатным изданием Корней.

На страницу автора: Чапыгин Алексей Павлович;

К списку авторов: «Ч»;

Авторы по годам рождения: 1851—1880;

Авторы по странам (языку): русские, русские советские

Авторы по алфавиту:
А Б В Г Д Е Ж З И, Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш, Щ Э Ю, Я

Авторы по годам рождения, Авторы по странам (языку), Комментарии